Четыре человека в скафандрах извилистым путем пробирались между зигзагами трещин.
Петр Сергеевич Громов, провозглашенный на Луне командором экспедиции, и пилот погибшей на Луне американской ракеты «Колумб» Том Годвин, деля опасность первого шага, как слепцы, ощупывали палками путь. О прыжках, столь легких на Луне, не могло быть и речи. Под пеплом всюду ждали бездонные пропасти.
Позади двигалась управляемая с Земли, снабженная двусторонней телевизионной связью танкетка, нагруженная кладью экспедиции и баллонами кислорода. В ней сидел, вернее, лунным исследователям казалось, что в ней сидит, Евгений Громов, ее создатель и страстный сторонник исследования планет с помощью подобных автоматов. На самом деле Евгений находился в лаборатории дальнеуправления Московского космического института в макете движущейся по Луне танкетки, но, видя в окнах-телеэкранах лунный пейзаж, идущих рядом с танкеткой путников в скафандрах, ощущая повиновение пробирающейся по лунным камням машины, Евгений полностью ощущал себя на Луне, забывая, где он на самом деле находится. Он напряженно следил за каждым путником, готовый ринуться на помощь.
Эллен Кенни, американская журналистка, волею судьбы и вопреки планам и здравому смыслу оказавшаяся вместе со всеми на Луне, часто оглядывалась на Евгения. Ведь она была ему обязана жизнью, так же, как и американскому пилоту... И всякий раз, словно чувствуя, оборачивался и Том Годвин, угрюмый и встревоженный...
Природа угнетала маленькую Эллен. Ее глаза былин тревожно сощурены, на тонких губах застыла полуулыбка, которой она словно боролась со всем, что ее окружало.
Обрывы «берегов» лунного моря ослепительными стенами уходили в черное звездное море. Голые утесы нависали над окаменевшими грядами волн, посыпанных пеплом.
Острые, как ножи, ребра скал и рваные кромки трещин остались нетронутыми после древних катаклизмов, словно все остановилось с тех пор, как кончилось...
Ужас неизменности охватывал Эллен. Она не могла примириться с тем, что все вокруг не менялось уже миллионы лет, каждая пылинка, не зная ветра, лежала вечно недвижно, камень не мог сорваться в пропасть, нависая над нею. Что может быть страшнее конца?.. Нельзя жить и двигаться, если все вокруг мертво. Кощунство оставлять здесь следы. Надо пасть ниц и замереть на тысячелетия... Так сходят с ума...
Евгений угадывал, что происходило с Эллен, которую он называл с ее согласия Селеной, по имени греческой богини Луны. Она же в ответ называла его, видя лишь его изображение в окнах танкетки, Миражом... Евгению хотелось бы отвлечь едва держащую себя в руках американку разговором, но как это сделать, если каждое слово обрело, как ему казалось, особый смысл, а слышат его сразу во всех шлемофонах!.. Он попросил Петра, своего старшего брата, подойти и показал ему глазами на Эллен.
Петр, огромный, атлетически сложенный, с крупными рублеными чертами лица, проницательно посмотрел на младшего брата и все понял.
— Мисс Кенни, — сказал он, нагоняя Эллен. — Мы нуждаемся в вашей помощи.
— Вы зло шутите, командор, — нервно обернулась Эллен.
— Нисколько. Вот киноаппарат, — он протянул ей портативную кинокамеру. — Вы опытный репортер, и можете стать кинооператором экспедиции. Снимайте этот мир.
— Святотатство, — сказала Эллен, смущенно беря киноаппарат. — Снимать пейзажи Дантова ада? Бороться с ними, подчинять их себе... Я могу это сделать? Как вы думаете? — и Эллен, привычно наведя кинокамеру, сняла цепочку вдавленных в пепел лунок, как тушью, обведенных густой тенью.
— Следы человека на Луне, — сказал Петр Громов. — Вы сами ответили на свой вопрос.
— Я подумала, что боюсь темноты... Неизменности и пустоты... Они отнимают рассудок...
— А их вовсе нет и в космосе, — отозвался Аникин, дальше всех бывший от Эллен. — Космос переполнен метеоритами любых размеров, начиная с пылинок и кончая планетами, составленными из тех же метеоритов; даже звездами...
— Даже звездами? — удивилась Эллен не столько составу звезд, сколько тому, что слышит это от Аникина, от славного паренька, которого она считала механиком, пилотом, помощником, тенью командора, повторяющего его шаги, слова, мысли...
— И звезды, — подтвердил Аникин. — Они вспыхивают при сгущении туманностей космической пыли. И кто знает, что это за пыль? Быть может, она состоит не только из частиц обычного вещества, но также и из частиц антивещества с обратным электрическим зарядом ядра и оболочки. Тогда, соприкасаясь, частицы вещества и антивещества перестают существовать, превращаясь в носителей энергии — в фотоны, которые раскаляют оставшуюся массу вещества. Если метеоритная пыль образовала таким образом звезды, то более крупные метеориты, захваченные когда-то Солнцем при прохождении темной туманности, образовали Луну, Землю и все другие планеты солнечной системы. Они продолжают ежесекундно встречаться с Землей, падают на нее, увеличивая ее объем и массу. Правда, большинство из них не долетает до поверхности, сгорает в атмосфере. У Земли крыша надежная.
— А на Луне? — спросила Эллен, с интересом разглядывая Аникина.
— Никакой нет. Метеориты каждую минуту оставляют здесь след. Вот об этом я и хотел сказать. Какая же тут неизменность!.. Что тут может подавлять? Кольцевые горы цирков, глубокие кратеры — все это следы метеоритов.
— Вывод поспешный и неверный, — вмешался Петр Сергеевич Громов, получивший докторскую степень и профессорское звание во время работы в Пулковской обсерватории за труды по исследованию лунных вулканов.
— Война белой и алой розы, извечная борьба двух гипотез, — заметил чувствовавший себя на Луне Евгений.
— Не надо превращать ее в войну жрецов, — резко сказал Петр Громов. — Только в религиозном экстазе можно забыть о лунных вулканах.
— Их нет на Луне, — решительно заявил Аникин, — а метеориты продолжают менять ее лицо.
Разговор был начат, чтобы отвлечь Эллен, помочь ей справиться с подавленным состоянием, но он уже перерос в жаркий спор.
— А лунное извержение, которое в 1958 году наблюдал Козырев? — напомнил Петр Сергеевич.
— Просто увидел тучу пепла, которая поднялась при падении метеорита. Такая же туча скрыла кратер при падении на Луну первой ракеты с советским вымпелом. Это видели венгры. Вот так. Просто туча.
— Старая песня академика Коваленкова.
— Берусь доказать на Луне любое его утверждение, — запальчиво сказал Аникин.
Эллен растерянно смотрела на него, не понимая теперь расстановки сил на Луне.
А расстановка эта определялась тем, что Ваня Аникин, оставленный после окончания университета в аспирантуре у академика Коваленкова, попал в состав первой лунной экспедиции именно по его настоянию. Академик Коваленков, желчный, сухой, нетерпимый к чужим мнениям педант, нашел в Аникине яростного последователя близкой ему теории о метеоритном происхождении космических тел. Ее важно было подтвердить на Луне, где нет воды и атмосферы, где картина образования планеты, отличающейся от всех других лишь характером орбиты, осталась нетронутой. Академик Коваленков хотел, чтобы в лунной экспедиции его точка зрения противостояла вулканическим гипотезам «малоопытного пулковского астронома, явно преждевременно ставшего профессором».
Академик Белоусов, комплектовавший экипаж «Искателя», не счел возможным отказать маститому академику, который сам, по состоянию здоровья, конечно, не мог лететь на Луну.
Ну, а у Вани здоровье было отменным. Футболист, правый крайний московской команды «Спартак», он оказался вполне подходящим для звездолетчика.
Он проходил подготовку в космическом институте под руководством Петра Сергеевича Громова и проникся к нему таким уважением и преданностью, что чуть не возненавидел себя за неверность академику, поклявшись, что не сдаст на Луне ни единой из его научных позиций.
Федор Афанасьевич Коваленков сам побывал в семье Аникиных, чтобы получить согласие на космический полет Вани.
Отец Вани, полковник в отставке, Герой Советского Союза, отличившийся в войну с гитлеровцами, сыном гордился.
Когда-то тяжело раненного летчика выходила в госпитале маленькая женщина, военврач, которая потом стала его женой. Ваня был у них младшим сыном и слабостью отца. На семейный совет собрались и три старшие сестры: учительница, мастер химического завода и актриса.
Послушный сын сидел, хитровато поглядывая на всех. Мать-то знала: как ни реши, а сынок поступит по-своему. Упрямство в нем она так и не искоренила...
Отец видел в назначении сына в лунную экспедицию боевое задание. Две старшие сестры всплакнули, но отговаривать Ваню не решились. Младшая сказала, что, зная влюбчивость Ванн, отпускает его на Луну только потому, что там нет женщин... и расцеловала его.
На Луне оказалась Эллен...
Ваня вдвойне ощущал себя закованным в скафандр. Он иронически поглядывал на полусферу танкетки, отлично заметив, что телевизионное изображение помогало «кое- кому» позабыть о 384 тысячах километров расстояния!.. Впрочем, ему пришлось мысленно прикусить язык. Он-то знал, что дикторы Московского телецентра получают немало писем с признанием в любви и назначением свиданий... от людей, видевших их только на экране... И немало таких писем написал, кстати, он сам... А как он был обижен, когда узнал, что девушка-диктор встретилась с ним лишь потому, что он упомянул в последнем письме о своем близком полете на Луну!..
Все же он подружился с этой чудесной девушкой, и в последний вечер перед отлетом они даже поцеловались. Она обещала ему смотреть на Луну...
Он сказал ей на прощанье, что Луна «слепилась» из метеоритов... Девушка охотно с ним согласилась...
Эллен решительно не знала, что думать по этому поводу, Петр Сергеевич был раздражен, а Том Годвин решил вмешаться:
— Чтобы поднять хорошую тучу, метеориту надо было угодить в скопление пыли, как вон в той расщелине. Она полна рыхлым пеплом, как биржа рыхлыми прохвостами. — и он указал на клинообразную расщелину в береговых скалах лунного моря.
— А если поставить опыт? — предложил Евгений. — Для того и есть у нас танкетка. Вы отойдете на безопасное расстояние, а я метну туда манипуляторами камень.
— Какая же у него будет скорость? Не сравнимая с космической, — сопротивлялся Петр Сергеевич.
— Но мы проверим, как ведет себя пепел, — настаивал Аникин. — И если простого камня будет достаточно, чтобы взбаламутить пепел, то... прав Коваленков!.. Вам ли этого бояться?
Петру Сергеевичу пришлось уступить.
Люди отошли от расщелины подальше. Видимость была превосходной.
— Мне хочется пожать вам руку, — сказала Эллен Евгению. — Вы словно идете на подвиг.
Евгений поднял высоко над танкеткой обе железные руки и соединил их в рукопожатии.
Танкетка помчалась к скалистым обрывам, подскакивая на камнях. Эллен снимала ее кинокамерой...
У расщелины танкетка остановилась.
Могучие железные руки подобрали огромный камень, замахнулись им, далеко закинув назад, и метнули вверх.
Камень описал дугу и зарылся в рыхлый слой пепла с краю расщелины.
Ничего не произошло.
— Ну вот, — снисходительно заметил Петр Громов. — Теперь скажете, что скорость была мала.
Эллен, целясь телескопическим объективом, продолжала снимать. Она первая заметила, что даже слабого удара «импровизированного метеорита» оказалось достаточно, чтобы вывести пепел из состояния неустойчивого равновесия.
Он потек... потек, напоминая темную жидкость. Сначала он падал с высоты струйкой, но скоро таких струек появилось множество. Закрученные спиралями, они слились в пепельный «водопад».
Внизу с камней стало подниматься черное облако.
Что там медлит Евгений?
И вдруг пепел рухнул черной Ниагарой. Танкетка исчезла из виду. Нельзя было понять, что с ней случилось.
— Мой Мираж? Он утонул!.. — крикнула Эллен.
— Гусеницы буксуют, — послышался в шлемофонах голос Евгения.
— Скорее на помощь! Его засыплет! — крикнул Петр Сергеевич.
Пепельный водопад разрастался с пугающей быстротой. Но люди, не раздумывая, бросились в черную тучу, клубами поднимавшуюся с поверхности.
Евгений мигал прожектором. Свет едва был виден во мгле.
Исследователи держались за руки, чтобы не потеряться. Добрались до танкетки, когда пепел стал им по колено.
— Как в Помпеях, — прошептала Эллен. На миг она представила себе, что всех их засыплет навеки... Они сядут, безвольные, покорные судьбе... Их найдут, окаменевших, через сто тысяч лет, и поместят под стеклянные колпаки в музеях, как в Помпеях... Она передернула плечами.
Попробовали толкнуть танкетку, она не двинулась.
— Поднимайте за гусеницы! — приказал Петр Громов.
Эллен наравне с другими уцепилась за гусеничную ленту. Ослепительный день превратился в непроглядную ночь. Казалось, что люди в водолазных костюмах спустились на дно темного моря.
Только на Луне можно было поднять вчетвером такую тяжесть. Танкетка помогала манипуляторами, приподнимаясь на них.
Спотыкаясь, еле вытаскивая из пепла ноги, Эллен тащила танкетку вместе со всеми и уже не думала о Помпеях. Она спасала Евгения!.. Она не могла допустить, что тот сидит в безопасности на далекой Земле в лаборатории и переговаривается со своей помощницей Наташей, которая варит ему кофе...
Наконец, слой пепла стал мельче, танкетка оказалась на камнях. Эллен почувствовала, что механическая рука подхватывает ее.
— Все на вездеход! — скомандовал Петр Громов.
Перегруженная танкетка тяжело переваливалась через камни.
Сквозь мглу стало просвечивать Солнце, напоминая земное Солнце перед закатом, но лишь не красное, а серое, затянутое дымкой и лишенное короны пламенных языков.
Солнце выступало все ярче. Стали различимы каменные торосы и трещины, через которые перебиралась танкетка.
Пепельная туча редела. Однако, от нее нужно было бежать, как можно скорее.
— Здорово получилось! — торжествующе заметил Аникин. — Федор Афанасьевич будет рад!..
— Крушение неизменности, — отвечая своим мыслям, сказала Эллен.
— Нет! — решительно заявил Петр Громов. — Козырев не мог ошибиться. Он видел извержение. Но наша ошибка ясна. На Луне все было неизменно, пока человек не ступил на нее.
— Нельзя трогать Луну? Вы так думаете? — спросила Эллен.
— Напротив! Именно человек изменит ее, — смазал Петр Громов.
Танкетка вырвалась из черной тучи.
Эллен снова увидела платиновые скалы и черные тени, и облегченно вздохнула.
Она наклонилась к прозрачной полусфере и тихо сказала:
— Я так испугалась за вас, мой Мираж...